4
Сараюшка укрылась в глубине двора, за вишняком и заматеревшими кустами сирени. Сколько раз покушались на нее домоуправские власти, наказывали снести в двадцать четыре часа - устояла, однако.
На дверях и по нынешний день сохранились размытые дождями и временем грозные надписи.
Илларион отворяет дверь, в нос шибает крепким запахом ацетона.
Сараюшка изнутри имеет прибранный и даже уютный вид.
Доступ сюда не каждому, и всякий раз, когда оказываюсь я здесь, охватывает меня предчувствие чего-то необычного.
Щелкает выключатель. Загорается сорокасвечовка. Илларион легонько подталкивает меня вперед. Там, в глубине, над аккуратным верстачком висит скрипка - от нее как бы исходит теплый золотистый свет.
- Хм-м,- растерянно хмыкает Илларион, словно бы удивляясь, как можно сотворить такое.
- Да-а, красавица,- невольно вырывается у меня.
В сумеречном свете сараюшки лицо Иллариона сурово, значительно. Он манит пальцем и шепотом говорит:
- То не в лаке загвоздка... Не. В грунтовке дело. Докопался.- Илларион коротко, нервно смеется.- Видал? Я зачарованно разглядываю скрипку.
- Да-а, цвет какой необычный.
- То драконова кровь. В ней и корень. Но штоб никому пока...
Он снимает скрипку с гвоздочка и дает мне подержать. Она легка, прохладна, и ощущение, что от нее исходит сияние, не покидает меня.
Я прикасаюсь к струнам, вглядываюсь в темные отверстия эфов классических, как на скрипках Страдивари. Неужели свершилось, неужели человечеству возвращен утраченный секрет мастера? И рождается во мне зависть к человеку, у которого в наш сумасшедший век, когда все мы спешим, торопимся, колготимся, все хотим повсюду успеть и нет у нас времени подумать о вечном,- отсюда и мелкость помыслов, и страх перед великим, и мыслишки: пусть, мол, кто-нибудь другой, не мы,- есть время для дум...