Выждав, пока жена переоденется, он вернулся в дом, зарядил ружье и спрятал его в уголке за камином. Тут объявился Жак; было уж поздно, он картежничал и пьянствовал до десяти часов; теперь ему нужно было переправиться назад, на островок. Дядя услыхал, как он кличет, поплыл в сторону соляных озер и, не говоря ни слова, доставил Жака домой. Когда тот вошел в дом, отец указал ему на табуретку и молвил: «Садись! Ты, — продолжал он, — перед судом твоих родителей, ты жестоко их оскорбил, теперь они вынесут тебе приговор». Жак начал орать от страха, потому что лицо Камбремера все исказилось. Мать сидела, вытянувшись как палка. «Замолчи, — продолжал Пьер, беря его на прицел. — Если крикнешь, тронешься с места, если не будешь недвижным, как мачта, застрелю тебя, как собаку». Сын стал нем, точно рыба; мать тоже молчала. «Вот бумажка, в которую был завернут испанский дублон, — сказал Пьер сыну, — он хранился в постели матери: ей одной было известно, куда она его запрятала; когда я приставал к берегу, я нашел эту бумажку. Сегодня вечером ты дал дублон старухе Флоран, а из постели матери дублон исчез. Объяснись!» Жак ответил, что он не брал золотого у матери, что у него у самого был дублон еще с того времени, как он жил в Нанте. «Тем лучше, — молвил Пьер. — А как ты можешь доказать нам это?» — «У меня был дублон». — «Ты не брал того, что хранился у матери?» — «Нет». — «Ты можешь поклясться в этом вечным своим спасеньем?» Сын уже готов был поклясться; мать подняла на него глаза и молвила: «Жак, дитя мое, берегись, не приноси клятвы, если это неправда; ты можешь исправиться, раскаяться; время еще не ушло». Она заплакала. «Ты, — сказал ей сын в ответ, — такая-сякая, всегда хотела моей гибели». Камбремер весь побелел и крикнул: «То, что ты сейчас сказал матери, тоже тебе зачтется. Но к делу! Ты клянешься?» — «Да!» — «Так смотри же! — сказал отец. — Была на твоем дублоне эта метка, которую на нашей монете сделал скупщик рыбы, прежде чем дать его мне?» Жак сразу отрезвел и заплакал.