— Ну как, повезло вам сегодня, дружище? — спросил я рыбака.

— Да, сударь, — ответил он, останавливаясь и повернув к нам лицо, покрытое темным загаром, как у тех, кому приходится подолгу сидеть над водой, отражающей жаркие лучи солнца.

Все в нем говорило о покорности судьбе, о долготерпении и кротком нраве. У рыбака был тихий голос, очертания рта выражали доброту; в его лице сквозило смирение, что-то жалкое, болезненное. Другое выражение лица не вязалось бы с его обликом.

— Где вы продаете улов?

— В городе.

— Сколько вам платят за омара?

— Пятнадцать су.

— А за лангусту?

— Двадцать.

— Почему такая разница между омаром и лангустой?

— Сударь, лангуста (он произносил лумгуста) много нежнее и вкуснее; к тому же она хитра, как мартышка, ее очень трудно поймать.

— Согласны продать нам весь улов за пять франков? — спросила Полина.

Рыбак так и остолбенел.

— Нет, Полина, улов вам не достанется! — со смехом воскликнул я. — Даю десять франков. За приятные ощущения надо платить не скупясь!

— И все-таки он достанется мне, — возразила Полина. — Даю десять франков и два су.

— Десять су.

— Двенадцать франков.

— Пятнадцать франков.

— Пятнадцать франков пятьдесят сантимов, — сказала Полина.

— Сто франков.

— Сто пятьдесят.

Я сдался. В ту пору мы были не так богаты, чтобы продолжать этот аукцион. Бедный парень не знал, сердиться ли ему за неуместную шутку, или же радоваться; разрешая его сомнения, мы сказали ему, где живем, и распорядились снести омара и лангусту нашей хозяйке.