— Только женщины способны так передавать свои впечатления! — воскликнул я. — Никакой поэт не решился бы состязаться с тобою, пленительная душа, которую я так верно разгадал!

— Полуденный зной придает этим трем выражениям беспредельного невообразимую яркость, — заметила, смеясь, Полина. — Здесь я постигаю восточную поэзию и восточные страсти.

— А я постигаю безутешную скорбь.

— Да! — молвила она. — Эти дюны — величественный монастырь.

Мы услышали быстрые шаги нашего проводника. Он принарядился. Мы обратились к нему с несколькими малозначащими словами; ему показалось, что наше расположение духа изменилось, и он, с той сдержанностью, которая вырабатывается у несчастливцев, замолчал. Время от времени Полина и я, желая увериться в том, что наши мысли и впечатления едины, пожимали друг другу руку, но добрых полчаса мы шли в полном молчании — потому ли, что нас томил зной, которым веяло от раскаленных песков, потому ли, что наше внимание было поглощено трудностями ходьбы по дюнам. Мы пробирались, взявшись за руки, как дети: идя об руку, нам не пройти было и десяти шагов. Дорога в Бац пролегает по зыбучему песку, — порыва ветра достаточно, чтобы замести след копыт или ободьев; но наш проводник опытным глазом по горсточке помета или конского навоза вновь и вновь находил дорогу, которая то вплотную приближалась к морю, то, отдаляясь о г него, вилась по склонам дюн или огибала скалы. К полудню мы не прошли и половины пути.

— Вот где мы отдохнем! — воскликнул я, указывая на мыс, загроможденный скалами, достаточно высокими, чтобы можно было предположить наличие какой-нибудь пещеры.

Услыхав эти слова и поглядев в том направлении, куда я указал пальцем, рыбак покачал головой и сказал:

— Там живет человек. Когда нужно попасть из Баца в Круазик или из Круазика в Бац, идут окружным путем, только бы не пройти мимо него.