Для жаждущего знаний клирика шведский язык был варварским, и его надо было как можно скорее забыть, чтобы выучить латынь, язык церкви и ученых людей. Кроме того, книга оставалась невероятной роскошью, ибо многие годы приходилось трудиться над ней монаху, прилежно водя гусиным пером по пергаменту, сделанному из телячьей кожи. На один экземпляр такой книги могло пойти несколько сотен телят. Переписчики прежде всего удовлетворяли потребность средневековой церкви в богослужебных книгах, псалтирях, молитвенниках, книгах для церковного пения и пр., так, чтобы служба совершалась в согласии с установленными канонами. Во вторую очередь, необходимо было снабдить священников учебниками, чтобы они научились исполнять свое служение.

Поэтому нет ничего странного в том, что письменность долгое время была уделом и привилегией маленькой группы священников и монахов, и существовала изолированно от шведской народной культуры. Разумеется, народ и церковники встречались на службе в храме, и таким образом происходило определенное взаимовлияние. Иногда в латинских текстах, написанных священниками, возникали мотивы из устной народной традиции. Еще чаще случалось обратное, когда латинские жития святых и легенды, а также евангельские притчи влияли на народную культуру средних веков и делались тем самым неотъемлемой частью устной традиции. Но в общем и целом церкви и монастыри оставались островками письменной культуры в море массовой неграмотности.

Причиной изоляции клерикальной литературы послужило еще и то, что первый монашеский орден, утвердившийся в Швеции, – цистерцианский, – относился к орденам строгого соблюдения устава и не допускал никакого мирского тщеславия, вроде занятий светской литературой. В этом отношении наши скандинавские соседи имели более благоприятные условия, чем те, которые царили в Швеции. И в Норвегии, и в Исландии, к примеру, в XII веке имелись монахи, которые пересказывали сочинения древних скальдов как на латинском, так и на скандинавском языках.