– Преданность заставляет его преувеличивать их до смешного, – сказала девушка, успевшая в продолжение этой паузы поумерить свое смущение. – Но обязанности, которые налагает на вас это звание, тем не менее священны. Особенно они запрещают вам то, что могли бы назвать неравным браком.

– Неравным браком! – невольно вскричал Альфред.

– Не это ли вы разумели, говоря мне о своих тайных чувствах? – спросила девушка, смело смотря на него.

Альфред чувствовал себя неловко, как провинившийся, но тотчас справился.

– Жозефина, – начал он с живостью, – я не хочу обманывать вас: мое имя не принадлежит мне, и я не могу располагать им по своему сердцу. Но что принадлежит мне, так это любовь глубокая, преданная, безграничная…

– Довольно, сударь, – прервала Жозефина, пытаясь высвободить свою руку. – Это – оскорбление… оскорбление, которого я не заслужила.

– Выслушайте меня, ради Бога… позвольте по крайней мере объяснить вам…

– Объяснения бесполезны! И я, – присовокупила она со слезами в голосе, – я вам верила…

– Не верьте ничему, для меня невыгодному, прелестная Жозефина, – отвечал Альфред, насильно ее удерживая. – Но здесь не время и не место для такого разговора. Согласитесь видеться со мной тайно…

– Милостивый государь!

– Завтра вечером, в саду вашей матушки в Сент-Илеке… Стена невысока, мне легко будет…

Жозефина испустила пронзительный крик, проворно вырвала свою руку и остановилась.

– Что там такое? Не ушиблась ли ты? – спросила госпожа Лабар.

– Что такое случилось? – начали спрашивать все, смущенные этим болезненным криком.

– Ничего, ничего, – лепетала Жозефина.

– Моя дочь?.. Что вы сделали с моей дочерью? – сердито говорила старая бретонка, обращаясь к Альфреду.