Только чуткое ухо могло бы уловить, что непринужденная беседа катится по давно проложенным и хорошо накатанным рельсам. Впрочем, может, я несправедлив. Басову действительно есть о чем рассказать. Насколько я знаю, он действительно переменил много профессий (перепробовал этими вот руками, сказал он). Говорят, ребята чувствуют фальшь сразу. Но Басов рассказывал о самом себе то, что искренне о самом себе думал. Он сразу завладел аудиторией и даже позаботился о том, чтобы расположить аудиторию ко мне.

- Сегодня здесь после меня будет выступать мой друг, - сказал Аркадий Басов. - Вот он, видите, сидит за столом, серьезный такой. Он всегда был серьезным. Его профессором в школе звали. Сидит волнуется. Ведь волнуешься, Юра, а?

Мне оставалось только кивнуть головой.

А Басов уже рассказывал, что в детстве мы жили в одном дворе, учились в одной школе, дружили, видимся теперь редко - жизнь такая, он, например, всегда в дороге, но вот встретились...

- Вам трудно поверить, что два таких взрослых дяди тоже учились в школе. А вы на веру ничего не принимаете - такой народ. Так вот, чтобы вы поверили, я вам расскажу, какую мы однажды вместе штуку выкинули.

И он рассказал, как меня запрятали в кабинете естествознания в шкаф, где стояли банки с заспиртованными змеями. Рассказал эту историю так, что я тоже смеялся вместе с залом. Правда, мы никак не могли быть участниками этой проделки вдвоем, но Басов повернулся ко мне за подтверждением:

- Не забыл еще, как нам от Зинаиды Ивановны влетело?

Мне снова пришлось кивнуть головой. Никакой Зинаиды Ивановны я не помнил, но ребята заранее расположились ко мне за штуку, которую я выкинул вместе с Басовым и за которую нам обоим попало от несуществовавшей Зинаиды Ивановны. Если я подхвачу в своем выступлении ниточку общих воспоминаний, говорить мне будет легко.

Впрочем, он еще не закончил своего выступления. Скоро я понадобился ему снова.