- Ой, какие люди!.. Ясно солнышко...

- Иди сюда.

Халда она, конечно. Мать права. Халда она и есть. Но это его халда, и ничья больше.

- Ты откуда спрыгнул? Смылся, что ли, опять?

- Иди сюда...

Он весь горел, но почему-то мялся в пороге, на полосатом затоптанном половичке... И только подумал, что мнется, - сразу пошел к ней и руки раскинул.

- Как от тебя воняет-то, Юр! От сапог, что ли, так?..

- Как?

- Как от козла.

- Сказал бы я тебе...

Тискал ее, лез под халат. Она сжимала его запястья.

- Порвешь резинку, дурак... Мне нельзя сегодня.

- Резинку пожалела. Глядите-ка... принцесса цирка... - Но он понимал уже, что нельзя и почему: технический тайм-аут, непригодность к эксплуатации; и все же еще хорохорился от набранной энергии, не мог остановиться. - Нельзя-а... А если хорошо подумать?

- Может, глянуть хочешь? Удостовериться?

- Да иди ты...

Он чуть не рычал от досады. Все коту под хвост... Покинул часть, спер, правда, на время (но расплата от этого наверняка не будет слабее) тачку, летел сюда, выжимая по гололедице сто двадцать, и вот... Так хотел сразу, без раздумий, прыгнуть в пламя, а вместо него - холодный душ.

- Может, по-другому как-нибудь?

- Дурак!

- Давай тогда хоть покатаемся...

Она непонимающе смотрела на него, потом шевельнула пухлыми, как созревшие ягодки, губами:

- В смысле?

- Ну, я на машине. Давай, Лен, одевайся... - И он, вытягивая из кармана пачку "Винстона", направился во двор.

В прошлую осень на поле не набросали рубленый еловый лапник для утепления, как всегда делали, и теперь там и там малахитово зеленели мертвые, вымерзшие проплешины оголенных листьев. Чтобы поправить дело, Юрий это сразу сообразил, прикинул, в апреле тут предстояло погорбатиться против обычного, наверное, раз в пять.