Когда-то я думал, что я космонавт,

Когда-то я думал - вокруг меня свет,

Теперь убедился, какой это бред.

2

"Сынок! Сегодня восьмое марта. Халда твоя чего удумала - пришла поздравлять! Дома, слава богу, был отец, и мы сказали все ей, что о ней думаем. Пусть, сынок, знает. А то ведь вобьет дурь в голову, и захочешь после - не отвяжешься. И не привязанный будешь век визжать.

Ты уж там держись, веди себя не хуже, чем эти дни!

Никогда я особенно не верила, а теперь прямо сама себя не узнаю молюсь. Ей-богу! Советуют поклоны бить, чтобы замолились, простились тяжкие грехи все наши. Вот теперь бью. За тебя, сынок! Только бы у тебя дела на путь направились. Чтобы все у тебя получилось так, как хочет этого и делает все для того отец.

А халду эту ты лучше постарайся выкинуть из головы. Опять, говорят, видели ее с парнями какими-то! Ох, сынок, таких будет еще столько, что, как говорится, до города раком не переставить. А вернешься, может, отец дослужится, и в город переберемся. Он говорит, дело вполне способствует тому.

Туда ее, что ли, тащить с собой, а? Халду-то!.."

Перед тем, как принесли письмо, Юрий занимался перепиской песни двадцатилетней давности, которую собирался спеть на вечерней репетиции-записи.

Сидел над листочком, грыз колпачок ручки, мычал:

- Зима, холода... счастья нету ни хрена...

И тут принесли конверт. Он прочитал. Действительно - ни счастья, ни хрена. Эти письма матери, необходимые вроде весточки, каждый раз доставали, прокалывали до мозга костей. И хотелось после них что-то такое творить, бежать куда-нибудь, рычать по крайней мере...

Не имея в голове никакого плана и никуда не собираясь, как был полураздетый, Юрий вышел в коридор.

- Эй! - гаркнул, заранее наполняясь злостью.

Из-за дальней двери, где располагались служебные помещения, выглянул дневальный. Недавно прибывший к ним, щупленький, среднеазиатско-кавказского вида паренек.