— Ты такая бледненькая, Мария, тебе дурно?
— Я думала, его не казнят. Думала, король его помилует.
Мать наклонилась — губы у самого моего уха, никто другой не расслышит из-за скрипа барки и ударов весел по воде, бросила резко:
— А ты еще дурочка. И говоришь глупости. Смотри и учись, Мария. При дворе ошибкам места нет.
Весна 1522
— Я еду завтра во Францию, привезу твою сестру Анну
— Я думала — она остается во Франции. Выйдет замуж за французского графа или кого-то в этом роде.
Он покачал головой:
— У нас на нее другие виды.
Я знала — спрашивать отца о его планах бесполезно. Больше всего на свете меня страшило — вдруг она сделает лучшую партию, чем я, и тогда мне по гроб жизни тащиться за шлейфом ее платья, покуда ей шествовать впереди.
— И пожалуйста, без этого сердитого выражения на лице, — потребовал отец.
Я тут же улыбнулась льстивой придворной улыбкой и послушно произнесла: — Конечно, отец.
Он кивнул и собрался уходить, а я присела в низком реверансе. Выпрямилась, неторопливо отправилась в спальню мужа. Там на стене висит небольшое зеркало, я застыла перед ним, уставившись на свое отражение. «Все будет в порядке, — шепчут мои губы, — я ведь Болейн, это вам не мелочь, моя мать — урожденная Говард, а Говарды одна из самых знатных семей страны. Я из Болейнов, я из Говардов, — закусила губу. — Но ведь и она тоже».
Улыбнулась ничего не значащей придворной улыбкой — в зеркале отразилось хорошенькое веселое личико.