На волнах качалось что-то желтое. Похожее на дождевик.

– Что это?

Я показал на желтый предмет. Родители наклонились, пытаясь разглядеть, что это такое. Корпус парома отвесно уходил в воду. Несколько минут мы следили взглядом за желтым дождевиком…

Потом он исчез.

Паром медленно переваливался с борта на борт. Палуба ходила под ногами, и мне вдруг показалось, что, если это движение не прекратится, мы перевернемся вверх ногами. Волосы будут торчать дыбом, из карманов посыплется дождь монет. Это напомнило мне о том, как проявлялись фотографии в старом отцовском «Поляроиде». Мир на них изменялся очень медленно.

Мы стояли на палубе парома, идущего в Копенгаген. Это был датский паром.

И мир медленно изменялся.

Отец курил, выпуская струю дыма далеко за поручни. Он всегда наслаждался курением. И подходил к нему очень серьезно. Его губы плотно обхватывали мундштук сигареты, и сразу становилось понятно, что он священнодействует.

Но не думаю, чтобы так было на самом деле. По-моему, он стоял и думал о чем-то другом. От ветра на губах оставался привкус соли. На палубу вышел какой-то парень. Он остановился, запрокинул голову и закрыл глаза, словно хотел лбом ощутить тяжесть темноты или ждал, что на небе мелькнут габаритные огни самолета.

Ему было лет пятнадцать или шестнадцать, и, может быть, он выпил в каюте слишком много пива.

Я пытался вспомнить, о чем мы говорили, пока парень стоял, запрокинув назад голову.

Но этого я не помню.

Неожиданно раздался громкий голос, и мы оглянулись.

Парень был уже за поручнями, стоял спиной к палубе, держась за них руками. Он свесился над водой, весь устремленный вниз, в море. Черные волосы падали ему на лицо.

Парень открыл рот, и я снова услыхал тот голос.

Его крик разносился над морем.

– Mi a spetti…