Но этот сад был совсем не из сна. Никакой обрывочности, незавершенности — самый настоящий сад. Я знал, что он не растает в воздухе, не превратится в комнату, или корабль, или в мастерскую. И что он существует дольше, чем любой обычный сад… такая в нем была удивительная основательность.

Над дорожкой, выложенной плитняком, сплетались старомодные вьющиеся розы. Этот тоннель выходил в небольшую солнечную лужайку, а дальше, у стены, сверкали и переливались цветочные клумбы. С лужайки был виден другой берег реки — она напоминала реку в Хабберхолме, только пошире и поглубже. По крутому берегу тянулись поля, над ними нависали леса, каменистые осыпи и скалы, а еще выше я разглядел затянутые дымкой вершины холмов. Красивое место, и сразу чувствовалось, что оно далеко от тревог и волнений. И еще одно… это даже трудно определить. Знаете, иногда бывает: входишь в комнату и уже с порога слышишь, как часы отсчитывают время… твое время. А в другой раз войдешь, а часов нет или они стоят, и никто не отсчитывает время твоей жизни. То же самое ощущаешь и в этом месте, только еще сильнее. Ощущаешь, что твои внутренние часики остановились или их вообще больше нет. Не слышишь привычного тик-так, тик-так, торо-пись, спе-ши. Ничто не пропадает, не исчезает, не гибнет. До меня как-то сразу дошло, и все вокруг стало таким выпуклым, отчетливым, таким настоящим, и все, от синего неба до пламенеющих цветов, жаждало быть замеченным.

Теперь я уже немного сориентировался. Грубо сколоченная дверь, через которую я попал в этот сад, оказалась дверью дровяного сарая за деревенской гостиницей — длинным низким строением с гладкими бледно-розовыми стенами. Обогнув ее, я вышел к фасаду. Здесь стояли крепкие деревянные столы и скамьи, и аккуратно подстриженная лужайка превращалась в пивную под открытым небом.