Вышло это случайно, доктор ни на что такое не намекал, но все-таки кто-то из них проявил большую небрежность. И ни куда не денешься: все они по разным уважительным причинам были рады или по крайней мере чувствовали облегчение от того, что дяди Фила больше нет с ними. Он не любил их, и мало сказать, что они отвечали ему взаимностью. Даже мама никогда его по-настоящему не любила. Папа кое-как терпел его — не больше. А младшие члены семьи, те просто не выносили и побаивались язвительного старикашки с длинным острым носом и еще более острым языком, ненавидели его неторопливые движения и стойкое упорство, с которым он удерживал за собой лучшее место перед камином, даже если кто-нибудь заглядывал на огонек, и терпеть не могли, когда он сидел там, наблюдая за ними, До того как приехать сюда, он работал в Бирмингеме в какой-то ссудной кассе, а вернее будет сказать, в ростовщическом заведении, — как видно, от этой работы он и сделался таким противным, циничным и ядовитым. Кроме того, шея у него была свернута набок после какого-то несчастного случая, так что всегда казалось, будто он хочет заглянуть за угол, и уже одно это, не говоря об остальном, действовало всем на нервы. И теперь, понятно, все с облегчением думали о том, что никогда больше не увидят, как он осторожно и неторопливо выходит к обеду, свернув голову набок и словно вынюхивая своим длинным носом, чту они тут делают, — злющий старикан, всегда готовый сделать какое-нибудь въедливое замечание. Но в то же время им было неловко от того, что лекарства дяди Фила оказались на каминной доске, хотя должны были лежать на столике возле его кресла. Так что, пока мама ругала себя безмозглой курицей, остальные все молчали.

Но тут, на мамино счастье, Джордж Флеминг, на редкость беспардонный парень, рявкнул:

— Эй, хватит! Похороны уже кончились, и нечего устраивать их снова. Старик загнулся, и дело с концом. И не стану я прикидываться, что мне жалко. Он меня терпеть не мог, а я его. Очень уж вредный был старый хрыч…