Другие тем временем находились на свежем воздухе, сидели на берегу, смеялись или же молчали, ничего не делая. Потом Нино жарил рыбу, Фульвия запускала мяч прыгать среди скал, а когда уставала, поддавала его тонкой золотисто-загорелой девичьей ножкой, мяч летел в море и падал в волны, которые снова выносили его к берегу. Фульвиар-джаула, как три девушки подписывали иногда почтовые открытки, составляли единое целое, так же как и он вместе с Карло и Нино. Фульвия, смеясь, брызгала на них водой, Арджия, скрывая лицо в тени шляпы, следила за полетом чайки, Паула черными, как у Карло, глазами улыбалась Энрико и, наливая ему кофе, поигрывала в воде вытянутой стройной ножкой.

Они вместе читали Ибсена, там Пер Гюнт терял себя по частям на своем пути, но оставался в целости в сердце Сольвейг; возможно, что и он, Энрико, остается лишь в Фульвиарджауле и в Карло и Нино. Ведь может случиться, что он нечаянно упадет с «Колумбии» и затеряется среди ночи в море, это вряд ли кого-то тронет и окажется не столь уж важным, но пока что он стоит здесь на палубе. Часто ночами они купались вместе, даже когда ночи были безлунными. Паула скользила по воде, легкая как листочек, и влекла его за собой, взяв за руку; иногда с ними бывали Фульвия или же Нино с Карло, оба тонкие и яркие, как радостный порыв ветра.

Энрико никогда не испытывал подобного счастья, как тогда. В те дни он замечал, как счастлив Карло среди волн такого непонятного, но все же родного моря, отличающегося от океана, который окружает сейчас «Колумбию». Это Mare Tenebrarum

На кораблях, разламывающих серый океан подобно волнорезам забвения, нет места для Фульвиарджаулы. Пару лет назад или еще раньше Энрико уже слышал рассказы боцмана «Колумбии», некоего Видулича, с которым играл в преферанс в те вечера, когда вокруг ощущалось нечто, чему нет предела, и бесконечные сумерки казались чересчур продолжительными и пустыми.