Маленькая девочка поднялась на переднем сиденье и, повернувшись в мою сторону, сказала:

— Здравствуйте. Вы мой папа? — Глаза ее были такими же голубыми и чистыми, как небо.

Я не успел ответить. Ее мать сказала:

— Джейни, ты ведь знаешь, что это не твой папа. Это мистер Арчер.

— А где мой папа?

— В Пасадене, дорогая. Ты это знаешь. Сядь и помолчи.

Девочка опустилась на сиденье и исчезла из моего поля зрения. Мотор машины злобно заревел.

На часах здания суда было десять минут двенадцатого. Верховный суд располагался на втором этаже. Я сел на одно из свободных мест в заднем ряду, в отсеке, предназначенном для зрителей. Несколько старушек повернули головы и посмотрели на меня укоризненно, как будто я прервал богослужение в церкви.

Суд напоминал старинную церемонию одного из племен, проходившую в гроте. Красные шторы на высоких окнах были опущены. В зале полутемно и душно. Черные чугунные устройства, служащие люстрами, слабо освещали седую голову судьи и человека, который стоял на возвышении для свидетелей.

Я узнал Гленвея Кейва по фотографиям, опубликованным в газетах. Это был крупный красивый мужчина лет тридцати, который раньше был вообще неотразим, но четыре месяца в тюрьме в ожидании суда сделали свое дело. Глаза его глубоко запали, двубортный габардиновый костюм висел на нем, как на вешалке. Он выглядел вполне подходящей жертвой для этой церемонии. Широкоплечий мужчина с коротко остриженными волосами цвета соломы наклонился над стенографической записью, что-то нашептывая судебному репортеру. Это был Харви, главный защитник по этому делу. Я общался с Родом Харви несколько раз по работе, и это было одной из причин, почему я так внимательно следил за этим делом Кейва.

Судья покачал головой. Его острый профиль, как топор, разрубил воздух.

— Продолжайте, мистер Харви, — произнес он.