– А вот вернусь из города, пойдем. Вечером вода теплая…

Здесь же, на крыльце, Аня сливала ему из ковшика.

– И все-таки зачем вызывают?

– Вообще-то отказывать есть помельче.- Андрей отфыркивался под холодной струей, глаза от мыла зажмурены.- К мэру нашему, к Бородину, зовут утверждать, одобрять, вручать. «Потерять», как говорил наш старшина.

– Нервов твоих мне жалко.

У Ани еще не разогрелся утюг, когда пришли Анохины – Виктор и Зина. И с ними – Мила в шляпке с широкими полями.

– Старик дает! – говорил Виктор, шелестя телеграфным бланком и возбужденно помаргивая за стеклами очков.- Тебе телеграмма – «Немировский». Мне телеграмма – «Немировский». Ты что вообще думаешь на этот счет?

Андрей переодевался за дверцей шкафа.

– Витя, что нам думать заранее? Мы пред господом богом, как пред нашим комбатом, чисты. Или в стихах это наоборот?

– Вот именно!

– Я так волнуюсь, так волнуюсь…

Это уже Зина.

– Зиночка, извини, я тут несколько без галстука…

Дверца шкафа качнулась, дважды в наружном зеркале качнулась комната, сначала в одну сторону проехала, потом обратно. И Зина увидела себя в зеркале всю, с красными пятнами на шее.

– Просто я сама не знаю, как я волнуюсь,- говорила она, поглаживая пятна.- Главное, мне вчера такой сон приснился…

В просвете между дверцей шкафа и полом переступали ноги Андрея в брюках.

– Бриться или не бриться? – спросил он. Складки брюк поддернулись вместе и встали остро.

– Дома побреешься,- сказала Аня, тронув зашипевший утюг.- Все равно белая рубашка там.

– Но я же рассказываю!

– Извини, Зиночка.

– Понимаете, как будто мы идем по лесу… Там такая трава, высокая-высокая, холодная-холодная. Ужасно какая холодная. И вдруг чувствую, что-то трогает меня…

Людмила, выйди,- сказала она дочери строго.

Мила, оформившаяся четырнадцатилетняя девочка ростом с мать, вздохнула, заведя глаза (мол, с нашей матерью не соскучишься), и вышла. -…Вы представляете, трогает меня за грудь. Холодное такое и мерзкое. Даже вспомнить гадко!