Ольга Петровна вернулась домой сама не своя.

— Правда ли все это?

— Было дело! Ну и что? Подумаешь!

— Как же так?

— А так, что делал и буду делать!

Ольга Петровна обозвала Толю «неблагодарным, хулиганом, обманщиком». Он грозил уйти из дому. Ольга Петровна разрыдалась, обнимала его, требовала клятв, что это больше не повторится.

— Ну ради отца, сынок, ну обещай быть благородным, как он, честным, никогда-никогда не лгать.

«Учишь не лгать, а сама? — хотел спросить Толя. — Ведь ты же не родная мать… А разве не благородно и не смело брать вину других на себя?» Хотел спросить, но не спросил.

Он насупился, упрямо отворачивался от поцелуев и вот-вот готов был зареветь сам.

— Знаешь что? Начни учиться играть на баяне. Меньше на улице будешь болтаться… Ведь от отца у нас остался баян, сам отец хотел учить тебя, да не пришлось… Хочешь, я найду тебе учителя?

— Найди!

На следующий день Толя вышел во двор притихший, молчаливый. Новоявленные дружки заметили это и встретили его насмешками:

— Неужели поддался на соленую водичку? Слабак! Одно слово — маменькин сынок, Мамона!

О «художествах» Анатолия узнал и дядя Коля, брат отца, штурман дальнего плавания. Он жил в Подмосковье и иногда навещал Ольгу Петровну. Он уговаривал ее держать мальчишку в руках, поблажек не давать, «пожестче драить», а то и до беды недалеко.

Ольга Петровна впервые видела всегда сдержанного моряка таким взволнованным. Она кивала головой, вздыхала: «Если бы отец был жив…», соглашалась, но шли недели и месяцы, а все оставалось по-прежнему. Была она человеком мягким, неспособным на резкость, настойчивость и больше всего боялась, как бы не упрекнули ее в излишней суровости, не напомнили о том, что она мачеха, а не родная мать.