Ольга Петровна при допросе всхлипывала и лишь повторяла:

— Он не такой! Этого не может быть…

— Так говорят все матери, когда узнают правду о своих сынках, — сказал дежурный. — Он сам во всем сознался.

К сожалению, все это происходило в 1953 году, когда самопризнание обвиняемого больше всего устраивало следственные органы, избавляя их от докучливых и сложных расследовании.

Вызвали на допрос и представителя школы — пионервожатую. Она была перепугана.

— Ах, что скажут в роно! — сокрушалась она. — Так испортить репутацию школы! Мы недосмотрели, надо было исключить Русакова раньше… Анатолий, ты должен самокритично осудить свой поступок!

Был бы на ее месте опытный педагог, может быть, все повернулось иначе.

Анатолию протянули на подпись протокол допроса.

Корсаков отвел его руку.

— Послушай, Толя, разве так было дело?

— Я все сказал…

— Анатолий, не будь врагом сам себе. Хозяин у нас давно на примете, мне ясно, что все это — дело его рук. Не выгораживай Хозяина!

Пожалуй, эти слова были наибольшей ошибкой Корсакова, он потом долго в них раскаивался. Гордый и самолюбивый мальчик не мог при всех, перед лицом своего «врага», сейчас же признаться, что он все наврал, и «обмануть» того, кому еще вчера клялся в верности.

— А мне наплевать — верите или нет, — отрезал Анатолий, глядя в глаза своему «врагу». Лицо его горело, ему хотелось оскорбить Корсакова, он бессвязно бормотал:— По пятам за мной ходили… нашептывали матери…— Анатолий ругался, угрожал, губы у него дрожали. Ему казалось, что все виноваты, особенно Корсаков, в том, что он попал в такое ужасное положение.

— Анатолий, через минуту будет поздно…

— Давайте протокол! — срывающимся голосом закричал мальчик и размашисто подписался.