Топоркова молча обменила инструмент. Она даже и не заметила, как недоуменно посмотрела на нее девушка.

– Наталья Никифоровна, – шепнула ученица, передавая мастеру инструмент, – а теть Клавочка плакала. Неужто она из-за наших резцов плакала? Мы ж только десять минут простояли.

– Выдумала ты, – отозвалась мастер.

– Честное комсомольское, – утверждала девушка, – у нее даже реснички мокрые и глаза красные.

Только что успела Наталья Никифоровна дать задания своим помощницам, как к ней подошел мастер, которого в цехе все называли Никанорыч.

– Что у нас с Клавдией Ивановной делается? – спросил он.

– Плачет, что ли? – переспросила Наталья Никифоровна.

– Черна, как туча. Утром у моих ребят марки взяла и куда-то сунула, сама найти не может. Хотел было к ней зайти, а она в углу к полке прислонилась и ревет. Постоял в дверях и ушел. Видно, меня она и не приметила. Ты бы с ней по-женски этак побеседовала, глядишь, помочь чем надо.

– Пускай до гудка слез отбавит, не могу я сейчас своих девчонок оставлять, Никанорыч.

– Ну да ладно, ладно, – согласился старик, – ты только поимей в виду.

Когда раздался гудок, Наталья Никифоровна, остановив станок, сказала:

– Девоньки, прибирайте рабочее место и на обед!

Взяв свою кошелку, Наталья Никифоровна направилась к Топорковой.

– Клавочка! – крикнула она с порога. – Мой руки, давай обедать. Вчера таких кабачков нафаршировала – объедение!

Топоркова вышла из самого дальнего угла кладовой и, сняв косынку, вытерла ею лицо. Наталья Никифоровна, хозяйничая у стола, не успела взглянуть на Клавдию Ивановну, как в дверях появились все четыре ее помощницы.

– Вы что уставились, козы? – добродушно улыбаясь, спросила Наталья Никифоровна.