Фомка бросился в одну сторону, потом в другую и повалился в сугроб, получив щелчок нагайкой. Петька же юркнул вниз и затаился под забором. Посвист вскоре затих, и парень бросился к калитке.

Фомка ползал в снегу, прикладывал горстью снег к кровоточащей ранке на лбу и негромко матерился, оглядываясь по сторонам.

– Фомка, что ж ты?! – воскликнул Петька, не зная, как утешить дружка.

– А что? – огрызнулся парень, того же приблизительно возраста, что и Петька. – Попадись-ка ты им на дороге, да еще так внезапно, посмотрел бы я на тебя! Ладно уж! Пусть их Бог покарает, душегубов, кровопивцев!

– Больно? – нерешительно спросил Петька, глядя, как тот сменял одну горсть снега другой. Кровь постепенно унималась. – Замотать бы тряпицей, а?

– И так сойдет. Лучше послушай, что я скажу. Был я только что у Великого моста. Что деется, Петька! Смертоубивство полное! Божьи люди вышли отдать должное царю-душегубу, с хоругвями, иконами, с кадилами и пением псалмов, а опричники стали кидать их в реку. Прямо с моста! Страх-то какой. Сам видел! И твово дядьку, монашка Силантия, тоже в Волхов спихнули, горемычного! Вот я и примчался с такой вот вестью! А тятька где? Сказать ведь надо!

Петька охнул, засопел, румянец тут же сошел с лица. Он сказал тихо:

– Побегли туда, Фомка. Матрену не будем упреждать.

– Чего так, Петька?

– Голосить учнет. Весь переулок взбаламутит. Мы сами…

– Тогда помчали, а то упустим чего.

Они потрусили вниз к реке.

Чем ближе парни подбегали к Волхову, тем народу становилось больше. Бабы выли и причитали, мужики злобно и боязливо бросали короткие ругательства в адрес царя-ирода и его опричников, проклиная тот день, когда в город вступили эти орды головорезов и насильников. Дружки проскочили Космодемьянскую улицу, переулком спустились к реке и увидели картину, которая и не такие чувствительные души привела бы в смятение и ужас.