Молилась - за кого?

За что?

Или и тебя, несчастная ты Лизавета, этот несиюсторонний свет лампады вверг в безумие, окаменил твой рассудок, направил волю твоюs

Господи, убийствоs

На моих глазах!

Сергей, счастливый человек, ты спишь и видишь, вероятно, сныs

Я не мог ничего поделать с собой, меня бил озноб, язык прилип к гортаниs

Ведь Лизавета безумна, пусть я крикну даже, вскочу сейчас - один взмах топором, что ей стоитs

Проклятый свет!

Тусклый и колеблющийся, но топор горит, словно его облили ртутьюs

Я вновь отчаянно зажмурился, чтобы сбросить с себя оцепенение, застонал, закричал про себя, укоряя, взбадривая, убеждаяs

Не знаю, сколько времени я так провел - может, секунду, а может, и все полчаса - не знаюs

Но когда я снова распахнул глаза и посмотрел - туда, на нее - от сердца у меня отлегло.

По-прежнему улыбаясь, бессмысленно и торжествуя, Лизавета вдруг отошла от изголовья, неслышно сунула топор под лавку и улеглась на свой тюфяк. Скамейка кисло заскрипела, но этот звук мне показался изумительным, почти что райским: я знал теперь, что это миновало, знал наверняка, и совесть моя была чиста.

Пустырь, подумал я. Ты как пустырь для меня, Лизавета: вроде бы все видно, видно издалека, но зацепиться, закрепиться взгляду не за что, все, в сущности, едино, куда ни посмотри, и все-все непонятно, потому что доискаться основ пустыря - значит перекопать его нацело, ведь то, что сверху - фикция, обман, пусть и непреднамеренный, и вот я увидел тебя, Лизавета, в первый раз и увидал сейчас, но ничегошеньки не понял, как и не понял дома, окружения твоего, ничего не постиг, на поверхности осталось всеs Пустырьs Лизаветаs домs и я, студент из столицы - смешно! Или грустно? Себя-то хоть понял? Чего же тогда хотеть от других?!

Я с час еще, наверное, проворочался на узкой жесткой лавке, прежде чем опять забыться сном, с видениями или нет - теперь уже не помнюs