Сергей мой не злился, только подшучивал: выйди, мол, пожалей человека, а то всю ночь будет серенады петь. Так бы все и продолжалось спокойно, но Катька моя, как придет с танцев, так поет: все дети как дети, а я с Ленкой-дурочкой должна танцевать? Вот брошу кружок - будете знать! Я, как всегда, посоветовалась с Сергеем, и зря. Он начал благородными идеями фигурировать: пусть Катька привыкает, пусть даже переломит себя, попробует встать над толпой. Этой Лене, говорит, тоже необходимо самовыражаться. И если они подружатся, то наша Катька тем самым воспитает себя как личность гуманную и справедливую. И вообще, не отнимайте у Лены единственной радости жизни. Я, конечно, выслушала с самым серьезным видом - он не может без этаких тирад, все-таки в институте десять лет философию преподает. Сергея я с пониманием выслушала, но подумала; а Катька? У нее, извините меня, тоже не так уж много радости. И потом, для дурочки танцы развлечение. Ни возрастом, ни фигурой перспективу она не представляет, а у моей дочери, возможно, из-за нее отравляется представление о прекрасном призвании. Нет уж, обойдусь как-нибудь без ее "спасибо". И я сделала выбор. Роковой для всего нашего двора. Уж лучше б она плясала, ей-Богу.

...Где-то через месяц после ее отставки из кружка по нашим домам слух прогремел, что Лену другая дурь ударила. Будто бегает она по всему двору и кричит: "Эй, мужики, ну пожалейте меня кто-нибудь!" Я сначала не поверила. Но один раз вечером она пришла. Страшненькая, вся в слезах, с сальными от касторки волосами: - Вот скажи, в нашем дворе хоть один бабник есть? - Тише ты, ребенок услышит. - Прости, а все-таки? Есть или нет? - А тебе, собственно, зачем? - Значит, понадобился. Я ведь тебя не спрашиваю- зачем тебе, ведь про это неприлично спрашивать.