И что вроде того что неудобно было бы его не пригласить. И правда, он явился с гитарой, каких я еще не видывал, большой, блестящей, будто обшитой пуговицами, а сам - весь какой-то коричневый, с крашеными, как у женщины, волосами и слегка плешивый. Заметно при этом, что и плешь он закрашивает чем-то, чтобы она не бликовала.

- Я, - сказал он, - сыграю вам сюиту...

Мне эта сюита, откровенно говоря, была ни к чему, но поскольку Танюшке она, может быть, была интересна, я, конечно, не мог возражать. Хотя старичок этот мне сразу не понравился.

Потом пришла сестричка моя Манюня. И с ней был вроде ее жених, некий Журченко Юрий Ермолаич, невысокого роста, очень полный, даже рыхлый блондин, с выпуклой такой спиной. Он тоже мне не сильно понравился: у всякого человека, в первую очередь, грудь должна быть выпуклая, а у него спина. Но Манюня, наверно заметив мой взгляд, намекнула шепотом, что он большой человек, что он какой-то почти что главный руководитель в каком-то управлении. И что имей в виду, - шептала мне Манюня в ухо, - что куда хочешь тебя устроит.

А у меня и заботы не было особо хорошо устраиваться. В тот момент я мечтал только об одном: поработать где-нибудь хоть с годик, наколотить деньжаток и уехать с семейством на Дальний Восток. Вот только это я держал в голове.

- Ой, мне, наверно, ничего этого нельзя. У меня - сердце и печень, говорил Журченко, разглядывая закуски. - Словом, это как в том анекдоте, смеялся он. - Купил один гражданин по случаю живого тигра, а клетки для этого дела в магазине не было. Ну, как быть?.. Ой, да это, кажется, у вас осетрина? - вдруг закричал Журченко. И сию минуту присел к столу.

- Вот и ошиблись, - засмеялась Таня.

- Я сам, на что уж называюсь шеф-повар, тоже ошибся, - засмеялся и Иван Игнатьич. - Я тоже принял треску за осетрину. Молодец ты, Татьяна, поглядел он на нее и на меня. - Мировая тебе супруга попалась, Николай. Цени это. И помни...