Уходивших на войну объединяло еще и то, что у каждого мужика или парня в заплечном мешке лежало по несколько снизок вяленой салаки. Это был сухой паек, провиант на дорогу. Чем дальше в глубину России уходил путь, тем меньше рыбы оставалось у мужиков на донышке мешка. Если сначала, покатав во рту, хрупали по целой салачине, если вначале делились с товарищами по несчастью, то затем почти тайком, где-нибудь в темном уголке, разрезали перочинным ножом рыбешку на кусочки и обсасывали каждый неторопливо и осторожно, чтобы ни капельки слюны не уронить ненароком. Засохший кусочек рыбы не давал сытости, но вкус салаки долго держался во рту и подкреплял дух: мы преодолеем все невзгоды, мы вернемся живыми обратно, на свои салачьи местечки. Когда однажды утром Преэдик обнаружил: чья-то чужая рука пошарила в его заплечном мешке и уперла последние рыбки — это подействовало на него почти как смерть первого из числа призывников, ослабевшего то ли от голода, то ли от болезни. Будто гнетом придавило оттого, что у тебя под боком вор, и оттого, что на войне свой же товарищ может одним махом лишить тебя как веры и надежды, так и воспоминаний. Но из мешка еще долго попахивало рыбой, где-то в складках завалялась маленькая чешуйка, и от этой маленькой чешуйки, едва видимой глазом, исходил такой крепкий запах, что голова начинала кружиться и в глазах темнело.

В ту самую минуту, когда Преэдик встречает на своем пирсе причаливающую лодку с уловом, в своей квартире за несколько сотен километров от Абруки, в далеком городе Тарту, выходит на балкон его одногодок с такой же седой головой. Он не замечает осенних ароматов, долетающих с заливного луга, и не заглядывается на небо, чтобы определить, улетела ли последняя ласточка с берегов здешней реки на берега Нила. Он оглядывает веревочки, натянутые вдоль балкона, смотрит внимательно, потом с удивлением, затем с недовольством и восклицает в негодовании: