– Да так, ничего…

– Обедать останетесь?

– Если я вас не стесню…

– Мишетта!

Натали постучала в стенку у себя за спиной. Мишетта просунула в дверь голову.

– Мишетта, поставь прибор для Фи-Фи и предупреди Луиджи, что скоро обед. – Мишетта молча закрыла дверь. – Сейчас приходится предупреждать его заранее, иногда мы его по три раза зовем. Он теперь задумал что-то совсем неслыханное… просто революция в технике, если получится.

Фи-Фи не спросил, над чем работает Луиджи.

Когда Луиджи вошел, Фи-Фи с Натали уже кончали суп. Натали обедала за своим столом, чтобы не менять места; ходить она могла, но не любила, чтобы посторонние видели ее на ногах, в движении… Луиджи сел за овальный столик рядом с Фи-Фи, так, чтобы не очутиться спиной к Натали. Серую куртку он снял и остался в костюме, чуть обтрепанном, чуть залоснившемся. Не бродяга, не кочевник, нет, и все-таки по его виду чувствовалось, что он как-то очень слабо связан с этими местами, где прожил всю свою жизнь. Он где-то витал, был ко всему глух, слеп, нем…

– Эй! – окликнула его Натали. – Проснись!

Луиджи вздрогнул и улыбнулся жене.

– Откуда явился, Фи-Фи? – спросил он. Ему, видимо, пришлось сделать над собой усилие, чтобы заметить, что в комнате есть еще люди.

– От своих стариков… Они совсем одряхлели, вот я и решил в последний раз попытаться пожить у нас в усадьбе. Но, поверьте, это хуже ссылки.

– Да что ты… – проговорил Луиджи, будто услышал эти слова в первый, а не в сотый раз.

Фи-Фи имел невыносимую привычку повторяться.

– Видели бы вы меня в их старом домике в нашей Дордони! Комфорта там не ищи… Заросшие дорожки, под косогором ручей, где я в свое время играл с двоюродными братьями в индейцев… Ну и тоска меня взяла! Все всплыло в памяти. Детство и отрочество, амбары фермеров, девушки… Но особенно послевоенные годы. Я чуть не спятил.

Помолчали. Натали и Луиджи предпочитали не вызывать Фи-Фи на разговоры об этом времени: они уже знали все наизусть. Сейчас он им скажет, что сюрпризы, которые не спеша преподносит вам природа, тупое ее равнодушие, так же ему противны, как руки собственной матери и взгляд собственного отца. Что он очень скоро стал позором для семьи, пробыв недолгое время в ее героях. И что он предпочтет, что-угодно, лишь бы не жить там.