Девчурка, наверное, озябла. Николас достал свою меховую разлетайку и укутал спящую девушку.

Да, он должен сделать еще что-то. Мысль об этом пришла ему в голову, когда он покрывал своей шубой ее плечи, делая это очень осторожно, чтобы не потревожить спящую; да, что-то надо сделать, — если б только догадаться, что именно. Губы девушки были полуоткрыты. Она, казалось, говорила с ним, не то умоляя его сделать это, не то запрещая. Николас никак не мог определить, чего же она хочет. Много раз он отходил и много раз снова подкрадывался туда, где она спала все с тем же восхитительно дерзким выражением лица, требуя чего-то полураскрытыми губами. Но чего хотела она или чего хотел он сам — Николас никак не мог догадаться.

Может быть, Кристина догадалась бы. Может быть, Кристина знает, кто эта девушка и как она попала сюда. Николас поднялся по лестнице, проклиная ее скрипучие ступеньки.

Дверь комнатки Кристины была открыта, но там никого не было. На кровать, по-видимому, не ложились. Николас спустился по скрипучим ступенькам.

Девушка все еще спала. А вдруг это сама Кристина? Николас стал всматриваться в каждую черту очаровательного лица. Насколько он мог вспомнить, он еще никогда в жизни не видел этой девушки. Но на шее у нее Николас раньше этого не заметил — висел медальон Кристины, который то поднимался, то опускался при каждом дыхании девушки. Николас хорошо знал этот медальон, единственную вещь, принадлежавшую ее матери, которую Кристина ему не отдала. Единственную вещь, из-за которой она осмеливалась открыто спорить с ним. Она ни за что не хотела расстаться с медальоном. Очевидно, это сама Кристина. Но что случилось с ней?

Или с ним самим? Вдруг он вспомнил странного торговца и сцену с Яном. Нет, наверно ему приснилось это! И все же на заваленном бумагами столе еще стояли серебряный флакон и рюмки со следами вина на дне.