«Пусть девочка думает, что все это ее рук дело…»

Новость дошла и до госпожи Толяст. В тот же вечер она сидела у камина на старой мельнице, а Николас Снайдерс покуривал, сидя напротив нее, и на лице его была написана скука.

— Вы валяете дурака, Николас Снайдерс, — говорила ему госпожа Толяст. — Над вами все смеются.

— Пусть лучше смеются, чем проклинают, — возражал Николас.

— Вы забыли все, что было между нами? — вопросила Толяст.

— Хотел бы забыть, — вздохнул Николас.

— В вашем возрасте… — начала госпожа Толяст.

— Я чувствую себя моложе, чем когда-либо, — перебил ее Николас.

— Ваша наружность говорит другое, — заметила его собеседница.

— Разве наружность имеет значение? — сказал Николас. — Самое важное в человеке — душа.

— Ну, и наружность кое-что значит в глазах света, — пояснила госпожа Толяст. — Знаете, если бы я захотела последовать вашему примеру и сделать из себя посмешище, я нашла бы много молодых людей…

— Я не хочу вам мешать, — живо перебил ее Николас. — Вы совершенно правы, я стар и у меня дьявольский характер. Есть много людей лучше меня, людей, более достойных вас.

— Я не буду утверждать, что их нет, — возразила госпожа Толяст, — но нет никого более подходящего. Девушки для юношей, а старухи для стариков, как я вам не раз говорила. Я еще не лишилась ума, как вы, Николас Снайдерс. Когда вы опять станете самим собой…

Николас Снайдерс вскочил.

— Я всегда был самим собой, — закричал он, — и я намерен им остаться. Кто смеет говорить, что я — не я?

— Я смею, — отвечала Толяст с убийственным хладнокровием. — Не может быть, чтобы Николас Снайдерс был самим собой, когда по прихоти смазливой девчонки он выбрасывает за окно деньги полными горстями. Его кто-то околдовал, и мне жаль его. Она будет вас дурачить ради выгоды своих друзей до тех пор, пока у вас не останется ни гроша за душой, а потом посмеется над вами. Когда вы станете самим собой, Николас Снайдерс, вы будете на себе волосы рвать, — попомните мои слова! — И госпожа Толяст вышла, хлопнув дверью.