Руки госпожи профессорши уже были сложены на животе, а на лице появилось такое же выражение, какое бывает у охотничьей собаки, когда хозяин стоит с ружьем за плечами, но все еще не хочет произнести заветное: за мной.

— Мне кажется, он уже не в состоянии говорить. Третий день, как ни слова не говорит Еве. Сегодня утром опрокинул чашку с бульоном…

— Ну, писать-то он еще может. А доктор Скара всегда подтвердит, что больной был в здравом уме и твердой памяти. Скара по-прежнему каждый день является?

— По три раза в день.

— А тот все еще торчит с утра до вечера? Ясно, как божий день, подпишет завещание…

— Может быть, только на часть… На четыреста тысяч, которые лежат в банке. Но остается еще библиотека. В начало болезни ему за нее предлагали миллион. Библиотеку он не завещает. Да и пастора Линде он не считает за друга.

— Линде… Может быть, он тебя считает за друга?

Госпожа профессорша прижала руки к груди.

— Не говори так! Ты отлично знаешь, за что он меня так ненавидит.

Господин Бухбиндер встал.

— Я-то, безусловно, знаю. Все это случилось потому, что ты время от времени сходишь с ума. Ничего бы не случилось… Разве он впервые застал нас вдвоем? А ей, видите ли, понадобилась романтика! Ходила в одной рубашке… Тут и слепой бы увидел.

Лицо госпожи профессорши залила густая краска, глаза наполнились слезами.

— Зачем ты меня мучаешь? Мне и так тяжело…

Оба сразу обернулись к окну. К дому подходил небольшого роста мужчина, с бородкой клинышком, в роговых очках, с портфелем под мышкой. Значит, уже ровно девять.

Госпожа профессорша приоткрыла дверь, и из приемной донесся разговор посетителя с Евой.

— Господин профессор не спрашивал меня?