Просто этим людям труд помешал получить образование. Гораздо неприятнее были пасторы, которые обещали двести франков, чтобы их поводили по кабаре Монмартра, а потом с карандашом в руке начинали доказывать, что израсходовали только сто. Хотя и в этом есть что-то человеческое. Но меня душила злость, когда я видел, как старухи, увешанные бриллиантами, танцуют с бедными студентами из Сорбонны или пожилые биржевые агенты из Чикаго предлагают десять тысяч франков за девственницу.

Тип, о котором я говорю, не был ни фермером, пи пастором, ни биржевым агентом из Чикаго. Он приехал закупить акции Иберийского общества горнорудных предприятий. Я видел его на приеме у маркиза Паломы, директора общества, в котором и я держал несколько сот акций. Он был остер на язык и находчив, но его лиловое лицо, толстые пальцы и циничные насмешки над испанской неспособностью к торговле показались мне на редкость противными. Это был человек с чувством юмора, напористый, бессовестный, а что касалось женщин и спиртного – здесь ему не было равных. Это был сущий дьявол – о его кутежах в разных кабаре говорила вся Севилья. Однажды днем, проходя по улице Сан-Фернандо, я увидел в его машине Мануэлу. Это был верх его бесстыдства – показаться публично с девушкой из «Лас Каденас» после того, как накануне он смотрел бой быков из семейной ложи маркиза Паломы. Я остался стоять как громом пораженный, но по другой причине. Я ожидал, что Maнуэла может отдаться кому угодно, только не подобному типу. Вечером я отправился в «Лас Каденас». Патрон сообщил мне раздраженно, что Мануэла внезапно покинула заведение, уплатив оговоренную в договоре неустойку в пятьсот песет… Я вернулся домой измученный и злой, как в ту ночь, когда приехал из Мадрида после визита к маэстро Рейесу, как в тот вечер, когда впервые увидел Мануэлу танцующей в «Лас Каденас», как в тот день, когда миурский бык растерзал тореадора Пабло Редонду. Не знаю, поймете ли вы меня… Я испытывал к ней привязанность… симпатию… любовь… любовь к Испании… к моему народу.