Раскинувшись в кресле, она молча достала из валявшейся тут же пачки тонкую бледную сигарету, и старик вынул из кармана белых широких брюк зажигалку, укрыв огонек между ладоней, дал прикурить. Озорно взглянув на него, креолка моргнула в сторону блюдец.

- Что море? - он так и остался сидеть, склонившись вперед, и она тоже не отстранилась:

- Море?.. Оно мое.

- Да. Теперь - да.

Девушка стряхнула пепел. Упав на белое, он рассыпался, и серые пылинки подхватил бриз, обрадовавшись добыче, - она затушила сигарету:

- Нет, все-таки не хочется... - и, неожиданно задумавшись, покосилась на блюдце. - Хорошо.

Оранжевое расслабление, брызнувший во рту сок, окативший десны, глоток, всего глоток - еще две...

- Ты видишь?! Видишь? Теперь у меня двадцать девять, - ее грудь вздымалась сейчас сильнее, чем после плавания, ресницы стали жесткими и колючими.

Старик кивнул: его рот уже был занят.

Она напряженно всматривалась в плотно сомкнутые губы, которые двигались мучительно медленно, словно с издевкой; она помнила правила: пока дольки лежат на блюдцах, на них нельзя смотреть: нечестно пытаться разглядеть, сколько еще... Любезный официант разделил их мандарины, уложил на блюдечках, принес на прозрачный стол.

Темная усталая рука придвинулась ко рту, закрыла его, сжалась в кулак, вытянулась к ней через стол и разжалась над стариковским блюдцем - на него упали рядышком четыре стеснительно желтеньких косточки.

- Нет... Не может... Это... - она дотронулась мизинцем до самой маленькой косточки - та была твердой и округлой на ощупь, еще хранила сок и воспоминания о мягких губах. - Ты снова выиграл. Но ведь это был мой...

- Ты предложила поменяться.

- Это последняя игра, - сказала она своим мыслям, бурлящим за отражением в зрачках.

- Зачем тебе было?.. Ты ведь знала.