Маша, не шевелясь, сидела на карельском диванчике, держа в упавшей на колено руке лепесток письма. В сумерках ее глаза казались огромными, как две тени.

- Извини, я не на тебя сержусь, а на себя, - продолжал Иван Сергеевич. - Я обдумываю рассказ. Ты хочешь меня выслушать?

- Да, я слушаю тебя, - ответила Маша.

- Понимаешь, я спрашиваю: отчего мы все страдаем? Я описываю среднего интеллигента. Пусть это будет секретарь управы. Осенний вечер. Жена ушла. Один. Ходит, думает. Дождик. Деревья качаются. Вдруг он понял: все люди живут изо дня в день, толкутся как мошки, весело и беспечно, а перед каждым неумолимый вопрос: "Для чего?" Для какой высшей цели вот это лицо сгниет? Чтобы удобрить почву какому-то новому секретарю управы, нумер второй? Ты понимаешь, мой секретарь - человек передовой, он начинает цепляться за такие фразы: "прогресс", "будущее человечества", "во имя культуры"... А дождик в это время барабанит в окошко, ветер - как на похоронах. И секретарь уже не верит в слова, не верит в культуру. Почему я должен удобрять нумеру второму, а не он мне? Если я - удобрение, я просто лягу на диван и никогда с него не встану: тащите меня сами и удобряйте! Нет, я хочу в самом себе иметь высшую цель. Я - не муравей и не пчела. Здесь вторая антиномия: значит, мне свой желудок дороже всего? Или - я индивидуалист, или - просто свинья... Конец еще не придумал. Секретарь приходит в отчаяние. Скорее всего я его повешу.

Иван Сергеевич, раздвинув ноги, глядел в окно на профили крыш в погасающем закате, на засветившиеся кое-где окна особняков и небоскребов. Невысоко стоял серп месяца в тускло-радужном круге.

- Огромный, жуткий город, - проговорил Иван Сергеевич сдавленным голосом. - Огромная, нелепая Россия.