Девушка сидела на том же месте, но теперь — я ясно видел это сквозь окуляры бинокля — тело ее словно наполнилось жизненной силой: белоснежная кожа светилась персиковым румянцем, грудь волновалась под тонкой пурпурно-алой тканью; мне казалось, я даже слышу биение сердца!

Рассмотрев красавицу с головы до ног, я перевел бинокль на седовласого старца, восторженно обнимавшего свою возлюбленную, годившуюся ему в дочери. На первый взгляд казалось, что он так и лучится счастьем, но на его изборожденном морщинами лице, увеличенном линзами бинокля, лежала печать затаенной горечи и отчаяния. Чем дольше я смотрел на него, тем явственней проступало выраженье щемящей тоски.

Ужас пронзил меня. Не в силах смотреть на это, я оторвался от окуляров и безумным взором обвел унылый вагон. Ничто не переменилось: за окном по-прежнему чернела мгла и все так же монотонно постукивали колеса на стыках рельсов. Я чувствовал себя так, словно очнулся от ночного кошмара. — Вы плохо выглядите, — заметил незнакомец, вглядываясь в меня.

— Кружится голова… Здесь очень душно, — нервно откликнулся я, пытаясь скрыть свое замешательство.

Но он, точно не слыша, нагнулся ко мне и, воздев длинный палец, таинственно проговорил:

— Они настоящие, ясно?

Глаза его странно расширились. Он шепотом предложил:

— Хотите узнать их историю?

Вагон качало, колеса лязгали, и я, подумав, что ослышался, переспросил. Мой собеседник утвердительно кивнул:

— Да, историю их жизни. Точнее сказать, жизни этого старика.

— Вы… Вы хотите сказать, его юности? — Вопрос мой, впрочем, тоже был за гранью разумного.

— В ту пору ему исполнилось двадцать пять…

Я ждал продолжения, словно речь шла о живых людях, и незнакомец, заметив мое нетерпение, просиял.