Но не успел он надавить на дверь, как она сама отворилась, и нос с носом он столкнулся с шедшей ему навстречу с ведром, подоткнутой, босоногой и с высоко засученными рукавами бабой. Он посторонился, чтобы пропустить бабу, она тоже посторонилась, поправляя верхом мокрой руки сбившийся платок.
- Иди, иди, я не пойду, коли вы... - начал было Евгений и вдруг, узнав ее, остановился.
Она, улыбаясь глазами, весело взглянула на него. И, обдернув паневу, вышла из двери.
"Что за вздор?.. Что такое?.. Не может быть",- хмурясь и отряхиваясь, как от мухи, говорил себе Евгений, недовольный тем, что он заметил ее. Он был недоволен тем, что заметил ее, а вместе с тем не мог оторвать от ее покачивающегося ловкой, сильной походкой босых н 1000 ог тела, от ее рук, плеч, красивых складок рубахи и красной паневы, высоко подоткнутой над ее белыми икрами.
"Да что же я смотрю,- сказал он себе, опуская глаза, чтоб не видать ее. Да, надо взойти все-таки, взять сапоги другие". И он повернулся назад к себе в комнату; но не успел пройти пяти шагов, как, сам не зная как и по чьему приказу, опять оглянулся, чтобы еще раз увидать ее. Она заходила за угол и в то же мгновенно тоже оглянулась на него.
"Ах, что я делаю,- вскрикнул он в душе. - Она может подумать. Даже наверно она уже подумала".
Он вошел в свою мокрую комнату. Другая баба, старая, худая, была там и мыла еще. Евгений прошел на цыпочках через грязные лужи к стенке, где стояли сапоги, и хотел выходить, когда баба тоже вышла.
"Эта вышла, и придет та, Степанида - одна",- вдруг начал в нем рассуждать кто-то.