В Париже вроде бы забыт.

Но он, вдали от всех рогатин

Здесь наблюдаемый врачом,

Непоправимо элегантен,

Неумолимо обречен.

Есть обреченные на зависть.

Порода эта такова,

Что в ребра им всегда вгрызались

И рвали в клочья рукава.

И не пошел он с остальными

Ни в паханы, ни в холуи.

Глаза старались быть стальными,

Не вышло. Теплые. Свои.

Такие в них блестят грустинки,

И в самой-самой глубине

Лежат, как девочки-грузинки,

Надежды мертвые на дне.

Ни от кого не ждет поблажки,

Ни на кого не держит зла.

Подделать можно все бумажки,

Но не подделаешь глаза.

И не беглец - скорей изгнанник,

Герой еще вчерашних битв,

Он подозреньями изранен

И обвиненьями обвит.

Смакуя слухи-однодневки,

Злорадствуют кому не лень,

Но бродит где-нибудь у Невки

Его оболганная тень.

Есть перья на любые вкусы

Сейчас их просто взять внаем,

Мы, как безропотные трусы,

Героев собственных "сдаем".

Нам пошлость изменила гены.

Да на какого ей рожна

Политики-интеллигенты?

Россия-дура ей нужна.

Залечь героям неуместно,

Как уголовникам, на дно.

Россия - это наше место,

Хотя и проклято оно.

Когда-нибудь, кто чист, кто урка,

Мы разберемся навсегда,

И бывший мэр Санкт-Петербурга

Дождется правого суда.

Глава 2

ПАРИЖСКАЯ ЖИЗНЬ

ОПАЛЬНОГО МЭРА

В первую же ночь после прибытия в Париж в изгнание мне в Американском госпитале, где я тогда находился, привиделся необычный сон. Его необычность была особенно остра, если учесть, в какой ситуации этот сон появился: начало мучительной эмиграции, постельный режим, ожидание консилиума врачей и угроза проведения рискованной операции шунтирования. В ту ночь я заснул поздно около часа ночи. В предыдущую ночь, в Военно-медицинской академии Петербурга, я спал не более четырех часов, тревожно и беспокойно, - одолевали мысли о предстоящем отъезде. Тогда я поднялся в 6 утра, пережил мучительный отлет с Родины, а вечером уже лежал в этом чужом госпитале на окраине Парижа.