- Не сосчитать, сколько раз, - говорил патрульный, - я видел, как эти уроды кружили над тем самым местом в Тамиами, где через день-два случалась авария. Трудно поверить, но спросите любого полицейского, который на шоссе дежурит, он подтвердит.

Здесь, над маленьким безымянным островом, грифы кружат почти всегда. Должно быть, от него исходит запах смерти. Да, наверное. Другого объяснения нет.

Судья пустился в путь по узкой тропинке, которую сам же и протоптал за десятилетия. Нужно наведаться к дюне на том краю острова, где тонкий песок, а не камни и ракушки, а потом он вернется к лодке и выпьет припасенную бутылку холодного чая. Возможно, по-дремлет на утреннем солнышке (он теперь часто впадает в дремоту, надо полагать, для девяноста лет это естественно), а когда проснется (если проснется), отправится в обратный путь. И если повезет, пытался внушить он себе, то дюна окажется нынче всего лишь обычным песчаным холмиком, как чаще всего и бывает. Но что-то подсказывало: сегодня будет иначе.

Он знал. И чертов гриф знал тоже.

На песчаной стороне острова судья простоял довольно долго, сцепив за спиной узловатые пальцы. Спина болела, ныли колени, мучительно сводило кишки. Но он не обращал внимания. Об этом он подумает потом. Не сейчас. Сейчас его занимала только дюна и то, что на ней написано.

Энтони Уэйленд явился к Бичеру в Пеликен-Пойнт ровно в семь ноль-ноль, по уговору. Пунктуальность судья ценил - и на службе, и в частной жизни, - а мальчик, надо отдать ему должное, отличался пунктуальностью. Кстати, не стоит называть его мальчиком в лицо, хотя здесь, на юге, вполне допустимо обращение «сынок». Что человеку за девяносто всякий сорокалетний кажется мальчишкой, этого Уэйленд не поймет.

- Рад вас видеть, - сказал судья, провожая Уэйленда в свой кабинет. Кроме них в доме никого: Кертис и миссис Рили давно вернулись к себе в Нокомис-Виллидж. - Вы захватили с собой документы?