Время от времени рулевой отдавал отрывистые приказания, и по некоторым особенностям его произношения чувствовалось, что звуки эти не могли принадлежать англосаксу.

— Не волнуйтесь, — успокаивал детей моряк. — Дела не очень хороши, но могло быть и хуже. А сейчас, пригнитесь-ка, мы меняем курс.

И моряк смело направлял лодку против ветра. Парус с шумом проходил над склоненными головами, и шлюпка кренилась на другой борт, пядь за пядью приближаясь к желанному берегу.

На корме возле отважного рулевого сидела закутанная в шаль женщина лет тридцати шести. Она плакала, но старалась скрыть слезы от тесно прижавшихся к ней малышей.

Это была мать находившихся в лодке четверых детей. Старший, шестнадцати лет, красивый, черноволосый юноша, стройный, загоревший на морском ветру, выглядел почти взрослым. Но его покрасневшие глаза вновь и вновь наполнялись слезами гнева и печали. Он стоял на носу шлюпки возле мачты, вглядываясь в далекий берег, и иногда бросал в сторону запада живой взгляд, одновременно горестный и негодующий. Лицо мальчика тогда бледнело, и он не мог удержаться от угрожающего жеста.

Младшему брату юноши было не больше четырнадцати. С копной рыжих волос, подвижный, беспокойный, нетерпеливый, он поминутно то вскакивал, то садился. У подростка явно лопалось терпение — шлюпка, по его мнению, шла слишком медленно, следовательно, и земля приближалась недостаточно быстро, а так хотелось поскорее ступить на берег! Но, расслышав печальные вздохи матери, мальчишка поспешил обнять и поцеловать ее. Против воли несчастная прошептала:

— Бедное дитя! Бедные дети!

Как только женщина встречалась взглядом с рулевым, тот неизменно давал ей понять жестами и улыбкой: «Все хорошо, мадам! Мы выпутаемся из этой передряги!»