Младших детей мать, сама одетая слишком легко, укрыла шалью. Простое шерстяное платье женщины, довольно тонкая кофта, капор плохо защищали от колючего, пронизывающего мартовского ветра. На мальчиках, кроме суконных курток, штанов, кожаных жилетов и клеенчатых фуражек на головах, ничего не было — ни дождевиков с капюшонами на подкладке, ни каких-нибудь дорожных плащей из плотной ткани. Дети, впрочем, не жаловались на холод. Они не хотели усугублять отчаяние матери.

Вельветовые брюки и коричневая фланелевая блуза рулевого тоже, конечно, не спасали от порывов ветра. Но в этом человеке с горячим сердцем горел истинный огонь жизни, перед которым отступали физические страдания. Чужое горе причиняло моряку большую боль, чем собственные мучения. Увидев, как мать, отдавшая шаль детям, дрожит и против воли стучит от холода зубами, он подхватил шаль и вновь накинул ее на плечи женщины, сам же быстро снял с себя и старательно натянул на малышей согретую теплом тела блузу.

Мать хотела было воспротивиться, но рулевой, сделав вид, что вытирает платком пот со лба, сказал:

— Ах, я просто задыхаюсь!

Бедняжка протянула мужественному человеку руку, которую тот нежно пожал, ничего не сказав.

В этот момент старший из мальчиков поспешно взобрался на настил, закрывавший нос шлюпки, и начал внимательно вглядываться в западную часть моря. Загораживаясь от бьющих в глаза солнечных лучей, он приставил ко лбу ладонь: океан сверкал и искрился, и линия горизонта терялась в непрерывном, мощном сиянии. В таких условиях вести наблюдение было затруднительно.

Мальчик вглядывался в даль достаточно долго. Моряк между тем покачивал головой, казалось, говоря: «Если какая-то помощь и должна прийти, то уже во всяком случае не в этих верхних широтах».

Вдруг маленькая девочка, которая спала на руках матери, встрепенулась и подняла бледное личико. Затем, оглядев всех, спросила: