Потом всё дрогнуло и исчезло, и презренная проза ворвалась в уши, лязгая крючками на бортах грузовиков, рыча переполненными автобусами, грохоча ботинками по мостовой, свистя, завывая, улюлюкая, гремя, урча и прочее. Солнце сдвинулось и жирным клопом поползло по голубому атласному одеялу небосвода. И узрели мы вокруг людей, куда-то спешивших, вотще тративших свои крохотные жизни на суету сует и всяческую суету.

Всё ещё храня в душе воспоминание о том безмолвном параде, зрителями коего нам довелось быть, молча проследовали мы по проспекту Мира к зданию картинной галереи, где обозрели сокровища искусства в приложении к экскурсоводу. В числе сокровищ имелись Рерих, Кустодиев, Штеренберг и изображенная кем-то вся в рыжем буйстве осеннего заката Северная Двина.

Не упоминаю о виденном также памятнике Сусанину, ибо сделанный из камня под дерево, он не производил никакого впечатления рядом с живым Командором. Не говоря уже о подозрительности наличия самого подвига упомянутого костромича, отмеченной собратьями моими - летописателями стародавней Руси. Посему перехожу к следующей части похода нашего по Костроме.

Автобусом и паромом, через окраины города, приводившие на память "Мать" не только Горького, добрались мы, теряя непредвиденное время и непредвиденные деньги, до Ипатьевского монастыря. Пухлый наш Начфин, утирая крупные капли возмущения платком не первой свежести, трагически потрясал короткими ручками, переживая растраченные копейки.

Ипатьевский монастырь млел под солнцем, раскинув стены над берегом Волги, как пляжник - руки по песку. Жара заполнила двор монастыря, вытеснив посетителей. Лишь время от времени какой-нибудь безумный смельчак возникал в воротах дрожащим от зноя маревом, окидывал испуганным взором пустынный двор и раскалённые глыбы собора, звонницы, келарской палатки, - и снова исчезал, уже навсегда.