— Ну, ладно, — обратился Гранде к Нанете, видя, что она совсем побледнела, — по случаю дня рождения Евгении и по тому случаю, что ты чуть не упала, выпей рюмочку смородиновки, подкрепись.

— Право, я ее заслужила, — сказала Нанета. — На моем месте всякий бы разбил бутылку, а уж я лучше себе локоть расшибу, да удержу бутылку в воздухе.

— Бедняжка Нанета, — сказал Гранде, наливая ей смородиновки.

— Ты ушиблась? — спросила Евгения, с сочувствием глядя на нее.

— Нет, ведь я всей поясницей удержалась.

— Ну, уж ради рождения Евгении починю вам лестницу, — сказал Гранде. — Нет у вас догадки ставить ногу в уголок. Там ступенька еще крепка.

Гранде взял свечу, оставив жену, дочь и служанку только при свете камина, ярко горевшего, и пошел в кухню за досками, гвоздями и инструментами.

— Не помочь ли вам? — крикнула ему Нанета, слыша, как он стучит на лестнице.

— Нет, нет! Дело привычное, — отвечал бывший бочар.

Как раз в то время, когда он сам чинил источенную червями лестницу и свистел изо всей мочи, вспоминая годы юности, в калитку постучалось трое Крюшо.

— Это вы там, господин Крюшо? — спросила Нанета, глядя сквозь решеточку.

— Я, — отвечал председатель.

Нанета отворила калитку, и при свете камина, отражавшемся на своде ворот, трое Крюшо разглядели вход в зал.

— Ах, вы с поздравлением, — сказала им Нанета, услышав запах цветов.

— Виноват, господа, — вскричал Гранде, узнавая голоса друзей, — сейчас буду к вашим услугам! Я человек негордый, вот кое-как сам прилаживаю ступеньку собственной лестницы.

— Работайте, работайте, господин Гранде. «И угольщик у себя дома голова», — сентенциозно заметил председатель, один усмехаясь на свой намек, которого никто не понял.

Мать и дочь Гранде поднялись со своих мест. Тут председатель, пока было темно, сказал Евгении: