- В Лехе двадцать пуль, - кричал, прыгая по комнате, Ромкин, с каждой секундой прибавляя подробностей, словно он сам все это время был в машине.

Книга, трепеща страницами, пролетела через комнату и врезалась в стену.

- Где Митреев?

- В штабе. Дело затирает. Леху на боевые пытается списать. Спасается, гад! Вот им их междусобойчики! - злорадствовал Ромкин. - Теперь - конец. Не отвертится.

- Отвертится! - сказал Евграфьев. - У него все кругом дружки. Где Леха?

- В центральном госпитале, в морге. Точно отвертится? - переживал Ромкин. - Не спишут?

- Да пошел ты..! - впервые выругался Евграфьев и надел куртку.

Ромкин плюхнулся на кровать и обиженно поджал губы.

- В госпиталь поедешь? - примирительно спросил Евграфьев.

Ромкин отрицательно покачал головой. Лейтенант достал из тумбочки деньги, сунул их в нагрудный карман и вышел из комнаты. Вернулся он под вечер.

На кровати лежал Ромкин. Рядом, на тумбочке, стоял перемотанный изолентой портативный магнитофон. "Над Баграмом дует ветер. Мы выходим на рассвете... - выплевывал черный ящичек из себя. - Развевая наши флаги до небес".

Евграфьев щелкнул кнопкой. Магнитофон замолк.

- Митреев где?

- В сто восьмидесятом. К Люське уехал.

- Вернется?

- Не знаю. Приказал баню топить. Бухала закупил. Париться будет. Отмазался Митрич. Брусков на орден Лехе пишет. Скатили Мачту на боевые. Начпрод в госпитале. Ни царапины нет, а завалился. Прячется, гад.

Скрипнули пружины. Евграфьев лег на кровать, закинул руки за голову.

- Видел? - спросил Ромкин.

- Да.

- Как?

- Ужасно.

Евграфьев говорил нехотя, лениво, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном, никакого отношения ни к лейтенанту, ни к прапорщику не имеющем. Тишина была отвратительной, и Женя раньше времени заторопился на ужин.