Его повалили на пол. Евграфьев не сопротивлялся, и ему с силой выкручивали руки за спину.

- Карманы смотрите! - подрагивал поодаль от каши-малы, образовавшейся на полу, Митрич. - Может, граната там? Или пистолет?

Оружия у Евграфьева не нашли.

Потом лейтенанта били. Особенно усердствовал Митрич.

Евграфьеву было больно. Он пытался вырваться, но его держали цепко. А Митрич, скинув с ног тапочки, уверенно садил лейтенанту по ребрам, почкам, печени, приговаривая: "Поминки, собака, обгадил! Его же боец, его, а он вот как - харк нам в рожи. Это он не мне, это он всем нам, ребята, в морду плюнул! Ни черта святого нет!"

Люська на коленях ползала подле Евграфьева, клоками тянула волосы из его головы и преданно смотрела на Митрича.

Потом лейтенанта поволокли на улицу. Иногда, сквозь боль, наполнявшую тело все больше и больше, он улавливал отрывочные фразы...

- Дежурному доложить?

- Охренел?

- Козел сопливый!

- Застучит?

- Ха-ха-ха! Кому? Сам себя? Старшего офицера бил. В нетрезвом состоянии. Он что - дурак - под трибунал?

- Водку в пасть лили?

- Да!

- Запах есть? Понюхай!

- Гы-гы! Ха-ха! Да он сам косой! Че нюхать?

- Цыц, дурак!

- Дышит?

- Ще как. Он здоровее нас. Ха-ха-ха!

- Че, если очухается, автомат возьмет, вернется?

- Нет, - голос Митрича трезво-расчетлив. - У него здесь друзей нет. Да и он не такой. Он у нас ... интеллигентный.

Евграфьева швырнули в траву и сразу ушли.

Пахло землей, кровь солонила губы. Где-то рядом затрещал сверчок. Вдалеке коротко протакал пулемет. Сверчок дребезжал, не умолкая. Евграфьев медленно приходил в себя. Он перевернулся на спину. В теле резко вспыхнули островки боли. Корка крови стягивала лицо.

Тьма окутывала лейтенанта. Ночь выдалась мрачная и удушливая. Над городом, изнывающим от засухи, застыли тучи, которые не желали разродиться дождем.