– Через день-два будет хуже. Укрепятся.

Лейтенант бросил беглый взгляд на выход, прислушался и тихо заметил:

– А может, не докладывать? Молчат, и мы промолчим.

– Нет уж, спасибо, – сказал комбат. – Будем докладывать как есть.

– Ну что ж, можно и так.

Гутман старательно пришивал пуговицу, Чернорученко хозяйничал возле печки, разведчик, натянув на голову бушлат, старался заснуть перед дежурством. Маркин с помощью карандаша и шомпола разлиновывал в тетрадке графы «формы 2-УР» – для записи предстоящего пополнения. Комбат рассеянно смотрел, как однобоко тлеет бумага на конце его самокрутки, и думал, что война, к сожалению или к счастью, не дает ни малейшей свободы в том выборе, который имеет в виду лейтенант Маркин.

Среди всех возможностей, которые предоставляет ситуация, на войне чаще выпадает самая худшая, плата за которую почти всегда – солдатские жизни. Трудно бывает с ней согласиться, но и поиски путей в обход обычно приводят не только к конфликту с совестью, но и кое к чему похуже. Командира это касается куда в большей мере, чем рядового бойца, тут следует быть очень строгим в отношении к самому себе, чтобы потом требовать того же и с подчиненных.

– Можно так, можно и этак? А, товарищ Маркин? – вдруг переспросил комбат. Лейтенант, что-то уловив в голосе комбата, смущенно повел плечами:

– Да я ничего. Не мое дело. Вы командир батальона, вам и докладывать. Я просто предложил.

– Из каждого положения есть три выхода, – поднял от шитья голову Гутман. – Еще Хаймович сказал...

– Помолчите, Гутман, – сказал комбат. – Не имейте такой привычки.

– Виноват!

Комбат минуту молчал, а затем тихо спросил, вроде бы между прочим: