Откуда же взялось такое предчувствие? Не от того ли горячечного бреда-видения Якова с поднятыми руками в исподнем.

А,может,от того давнего апрельского вечера,когда брела домой,а ноги не несли от страха встречи с ним,неожиданно поднялась по ступеням,вошла в Храм Сампсония и попросила горячо,по-детски,чтобы один человек полюбил её так же сильно,как она его любит. А Бог смотрел осуждающе и лицо у него было таким,какое сейчас у Якова - с огромными ,полными тоски ,глазами,с впалыми щеками и раздвоенным подбородком.

Еще в Москве Павел объяснил подробно как из Карлсбада добраться до Берлина. Поездом до Праги,но чтоб прибывал не в Смихов,а на Центральный вокзал. С Центрального вокзала - прямо в Берлин. Расписание приложено. В этом, аккуратно разграфленном расписании, был весь Павел: четкий, предусмотрительный,спокойный.

А её тянуло к Феде. И не только потому,что Федя был несчастным полубезумным,обреченным на одиночество. Она,умеющая трезво анализировать поступки и мотивы поступков,понимала,что в привязанности к Феде таится ещё и её неутихающее раздражение против матери. Больше чем раздражение:ведь даже перед Иосифом защищала мать вяло,совсем не так,как других Аллилуевых будто по обязанности.

Иначе как дурой Иосиф Ольгу Евгеньевну заглаза не величал,и всякое лыко ставил ей в строку. Распечатает мать случайно, (неслучайно?) его письмо,предназначенное жене,он -в ярости:"Какой надо быть дурой!"

Одно время он вообще запретил теще появлятьс в их московской квартире,а в Зубалове "сидеть в своей норе и не показываться на глаза". Это после её с ним "семейных бесед" о том,что происходит в деревне. Он кричал,что эта "старая дура,которая сама живёт как сыр в масле,да ещё помыкает обслугой,задурила ей голову росказнями таких же кикелок из Тифлиса"