- Да иди же, иди, тебе говорят. Комендант ждет! - повторил оп с досадой, а Уолш побледнел и, улыбнувшись, подтвердил:

- Верно, Майкл, тебя вызывали.

Я все еще не верил. Уолш проводил меня до моего барака, но комендант уже ушел. И тут я вдруг поверил и чуть было не разрыдался.

- Да вернется он, - буркнул староста. - Собирай-ка вещи.

Рубашка и кальсоны сушились на веревке за бараком, но я не мог заставить себя сходить за ними. Весь дрожа, я собрал в пачку мою небольшую библиотеку:

шестипенсовые сборнички немецких и испанских стихов, антологию гэльской поэзии, стихи обожаемого мною Гейне, "Германа и Доротею", школьное издание "Истории крестовых походов" на французском языке - все, что служило ниточкой, связывающей меня с миром великой культуры, в который я надеялся когда-нибудь попасть.

Вдруг дверь распахнулась и фигура в зеленой форме гаркнула:

- О'Донован, выходи!

Так они выкликали тех, кого уводили на расстрел, и в этот момент я, кажется, испытал те же чувства, ка"

кие охватывают смертника. Огромное, неосознаваемое до конца, оно навалилось на меня, оглушило, отняло силы; я был готов заплакать.

Голова у меня шла кругом, и, как мне пи было стыдно, я ничего не почувствовал, прощаясь с Уолшем, который нес мои книги до самых ворот. Потом я подписал кипу разных бумаг в сторожевой и мне вручили проездные документы на всю нашу небольшую группу освобожденных, по только, когда ворота лагеря раскрылись и мы вышли на узкую проселочную дорогу с высокими живыми изгородями по обе стороны и побрели на станцию, я понял, что несу ответственность за других:

мною владело такое же нервное беспокойство, какое переполняло всю мою маленькую группу. Стоило им услышать шум машины, как посыпались макаберпые шутки и каждый стал мерить глазами изгороди, прикидывая, сумеет ли через них перемахнуть. Мне это было вполне понятно: мне и самому хотелось бы добраться до поля и бежать, бежать без оглядки! Впервые я в полную меру ощутил невидимую границу между свободным человеком и узником.