Кругом толпятся французы – мадам Кардель – старая воспитательница Фике, проповедник Пэрар, учитель чистописания Лоран, танцмейстер Пеко. Французы улыбаются, жестикулируют, немцы, напротив, очень серьёзны. Потирая зябко руки, вошёл пастор Дове – бледный, взволнованный сказанной им проповедью. Его большие глаза ещё до сих пор полны пафосом и улыбаются дружеской слабой улыбкой профессору Вагнеру.

– Господин пастор, ваша проповедь сегодня превосходна, – говорит в ответ на улыбку профессор Вагнер. – Да, да…

Учитель музыки Рэлиг из Цербста наготове и стоит у клавесина – может быть, придётся играть…

Сам герцог, командир прусского полка, в голубом мундире, в высоких ботфортах, сидит за круглым столом и уж конечно тянет пиво с тремя своими офицерами…

– Хха-ха-ха! – громко хохочет он. – Хха-ха-ха!

Фике вытягивает тоненькую шейку в сторону весёлой компании, но герцогиня опускает на дочь свои тёмные, обведённые синевой глаза:

– Фике! Ах, Фике! Сиди же прилично! Ты совсем стала мальчишкой! Ты носишься по улицам! И всё эта бедность! Ах, бедность! Ну, какая же ты принцесса!

– Мадам, – густым голосом говорит мадам Кардель, – Фике достаточно видит свет. Когда она бывала с вами во дворце в Берлине, то вела себя отменно.

И Фике теперь сидит совсем, совсем смирно. Обоими кулачками она подпёрла своё симпатичное личико и смотрит, как в люстре горит в хрустале розовый огонёк… Почему-то ей кажется, что её ждёт тоже что-то такое же красивое, что-то розовое, как этот огонёк… О, она смелая девочка, у неё тёмные волосы и чудная розовая кожа блондинки. Ей смешны эти постоянные слёзы и ахи матери…

– Хха-ха-ха! – снова хохочет герцог. Толстый, рослый, румяный – он развалился в кресле: он хохочет своей же остроте. Сегодня Новый год… Надо веселиться. За ним хохочут и его офицеры…

Иоганна Елизавета выдвигает вперёд полную нижнюю губку:

– Как они грубы! О, эти мужчины! Кружка пива, водка – и они счастливы. Солдаты! Только солдаты! Но что же теперь делается в Петербурге?.. Брюммер обещался писать и молчит…