Уже давно можно было заметить, что Елена стала появляться реже, менее отчетливо, хотя потребовалось немало времени, чтобы я признал этот факт. Стараясь оттянуть подобный вывод, я довольствовался малым и все меньшим в надежде на большее.

Так, раз я прожил целое лето под впечатлением одного-единственного невнятного и молниеносного видения. Как-то в сумерки, проезжая по уже зазеленевшей улице, одной из самых прелестных белградских улиц, я неясно различил стан Елены в белом. Она стояла ко мне спиной. Поза ее показалась мне необычной, и я был уверен, что она не удержится в ней долго. По тому, как Елена стояла, я заключил, что она хочет кого-то окликнуть или громко поздороваться с кем-то вдали, но в тот вечер, как никогда до и после того, я не услышал ее голоса. Так или иначе, мне она показалась величественной, устремленной в пространство, в позе, которая вызвана какой-то неведомой мне потребностью, вся охваченная порывом дать кому-то уходящему, кого я, прикованный к ней взглядом, не вижу, что-то свое и получить что-то от него взамен, получить хоть совсем мало, столько, сколько позволяет ночь и разделившее их расстояние.

Все это я видел одно мгновение, в полутьме, сквозь тень листвы, к тому же из машины, мчавшейся по широкой и пустынной улице. Я и не подумал притормозить или остановиться. Наоборот, я словно мимоходом вырвал всю эту картину из сумерек: пышная крона огромного дерева, тротуар, тусклый фасад белого дома, а на этом фоне размягченный, по-летнему теплый облик женщины, которая безрассудно и щедро отдается чему-то, что скрыто вдали, во тьме, – и унес ее с собой, нажимая на газ, словно вор.