Тогда, в счастливые мгновенья, приходит Елена. Как, когда, в каком виде и облике, я бы не мог определить, потому что не умею этого предвидеть и не в силах позднее себе объяснить.

Случается, я встречаю ее, словно бы поджидающую меня при самом отъезде. Только, бывает, устроюсь в купе, в углу дивана у окна (бледно-зеленая шерстяная обивка, белая кружевная салфетка под головой), поезд трогается и через несколько минут оставляет позади беспорядочно разбросанные и тоскливые городские предместья. Когда за огромным окном вагона поплывут и замелькают сады и нивы, а ожившие ограды, деревья и телеграфные провода закружатся в вихре, я перевожу взгляд на место напротив, незанятое, словно ожидающее кого-то. Потом пристально гляжу вдаль и знаю, что вся местность и все предметы, приведенные скоростью движения в плывущую, растревоженную массу, сгущаются, складываясь в облик моей спутницы. Я смотрю вдаль, вижу темную полоску дубовой рощи на самом горизонте или хуторок, половина которого темнеет на небе, а другая на земле, и уже уверен, что здесь, рядом со мной, сидит и становится все более реальным существо, присутствие которого одаряет меня неизмеримой радостью, возрастающей с каждой минутой в невообразимой прогрессии. Разве в таком случае не все равно, смотреть ли на далекую точку горизонта или на лицо возникающей передо мной женщины? Ибо радость от ее все более ощутимого присутствия, от сознания, что она существует такая, какая есть, от того, что мне дано видеть ее и чувствовать рядом с собой, эта радость настолько велика и так невероятно быстро растет, что затопляет и полностью поглощает наши реальные фигуры, окружающие пределы и дали, она выплескивается за резкую черту горизонта и выпадает в виде дождя где-то в иных мирах. А огромное чудо этой радости в том и состоит, что я в любой момент могу остановить прилив счастья, повернуть его назад, ограничив нами двумя в узком пространстве купе. Но уже несколько секунд спустя счастливый паводок наступает снова, и мы оба исчезаем в нем, вместе с купе и беспредельным миром вокруг.