Не включая свет, они сидели с Катей на кухне; на столе стояла бутылка водки, на блюдце темнел порезанный соленый огурец. Костик из комнаты не выходил — лежал на своем диванчике, уткнувшись в подушку.

— Конечно, помню… — плеснула Катя в свой стакан. Залпом, не закусывая, выпила. — Первый раз мое сердце чуть не остановилось, когда услышала истошный вопль сына. Вбежала в зал — Костя рвется к стене и колотит какой-то пластмассовой штукой Пьера по голове. А тот вцепился зубами в его штанишки, терпит эти удары и не пускает. Терпит и не пускает. Терпит и не пускает…

Муж осторожно коснулся ее руки. Та перестала раскачиваться, открыла глаза, очнулась. И продолжила:

— Сначала сама хотела шлепнуть пса полотенцем — чего к ребенку привязался! Да интуиция вовремя подсказала: наш Пьер никогда глупостей не вытворяет. Присмотрелась к этой пластмассовой штуковине, и все внутри похолодело — крышка от розетки! Как Костик умудрился ее оторвать — ума не приложу.

— Да, если бы не он…

— Могло убить током! Представляешь?! Ведь Костя к этим оголенным железкам и рвался. А пес не пускал… Я разревелась тогда… от испуга, наверное… Целовала морду Пьера и понимала: сам Бог подарил нашей семье это сокровище. Сам Бог…

Сергей резко опрокинул в себя водку, стукнул по столешнице стаканом и решительно заявил:

— Завтра сорваться с работы не удастся — самый ответственный момент в переговорах. Но ты звони и держи меня в курсе. Если к вечеру он не вернется — поедем искать и расклеивать по городу объявления.

«Хороша. И сиськи, вроде, не силиконовые — запаха противного не чую. Хотя, чего там… Скоро и мясо для меня божественный аромат потеряет. Мдя… Это уже не старость. Это опять смерть. В облике «таврии»…»