- А как же! Мы и так знали, говорят. И велели гнать вас отсюда. Говорят, что вы после бани по два самовара выпиваете.

- Вырву я тебе язык, Агриппина! - застонал отец.

- Обопьетесь, а потом лежите, - продолжала Пина. - А тайга горит...

- Вот черти! - изумился Родион. - Ну и черти...

Пина вышла, а мать сказала нараспев:

- Ты уж не серчай на нее, милый человек! Это она такая перед тобой. Злится, что поздно прилетели. Ведь о пожаре-то мы давно уже сообщили...

- Язва она! Неизлечимая! - закряхтел на лавке отец. - Идейная! Пилит меня, что газеты выписываю, а не читаю. Это отца-то! И заполошная, вроде меня, когда я не больной. Последнюю неделю, как я слег, просеку рубит по приверхе. Я говорю, все равно одной не остановить пожар-то, а она только сопит. Смирная приходит, куда и вредность ее девается. Поест и спать.

- Она ведь у нас ученая, - всхлипнула мать. - Десятилетку закончила в Гиренске, хотела дальше учиться, да разве сейчас куда попадешь...

- В интернате она такая и сделалась, языкатая да уросливая, - ласково сказал отец. - А если еще до диплома доучится, что с нее будет? Ух и язва! Такое иной раз отчубучит...

Родион попрощался. В сенцах мать его догнала, сунула узелок с теплыми шаньгами и шепотом, со слезой в голосе попросила:

- Милый человек, ты уж не серчай на Пинку-то.

- Да что вы!

- Она у меня из всех детей...

Мать заплакала неслышно, подбирая слезы узластыми руками.

- Что вы? - встревожился Родион. - Что с вами?

- Боюсь, кабы с ней чего плохого не сделалось, - протянула она. Посоветоваться с вами хочу.

- А что такое?

- Она у нас задумывается, - сказала мать.

- Как задумывается?

- Отец-то не замечает, а я все вижу. Сидит за книгой - пароход тут раз в месяц плавает и книги привозит, - сидит и потом закаменеет вся. А то слезу ей будто бы на глаза нагонит. Я уж книги стала прятать...