По реке неумело скользит челнок,- точно длинная, черная рыба извивается вперед хвостом. Тихо булькает весло, опускаясь в масленую воду. Добравшись до берега, шагов на десять выше меня, челнок прячется в кусты, и сквозь шорох голых веток о борта я слышу знакомый голос Марьи:

- Иде загряз по сю пору? Я ждала, ждала...

Кто-то тихонько говорит непонятные слова, и вновь голос женщины:

- У, нехрись! Да постой, не тискай!

Целуются, и так смачно, что, наверно, в селе слышно.

- Ой, Мишенька... Ой, милый, увел бы ты меня куда-нибудь!

"Бедняга",- думаю я о Мустафе, полагая, что Мишенька - это не он, но женщина говорит:

- Хрестись ты, пожалуйста!

- Ныльза!

- А то - пришиби моего-то свинью...

- Гырех пришибать ему...

- Ну, еще... А вот эдак-то, со мной, не грех?

Тихо. Только кусты, колеблемые течением, шуршат о челнок Тяжелая луна, поднявшись на сажень над землей, больше не может и снова опускается к степи, лениво, как Марья.

- Вон Марфа живет же с Ясашкой, а я - хуже ее, что ли? И ты его не хуже.

- Нисява!

- Тебе всё - ничего.

Плеснулась рыба, по звуку - лещ, он всегда шлепается о воду плашмя Паром идет, как будто часть берега оторвалась и островом перегородила Студенец. В селе ударили собаку, она визжит отчаянно и жалобно.

- Кабы извести его, так и Марфа довольна будет, тогда всё хозяйство ей!

- Турма будит, острог тибе!

- Эхма, ведь - как хочешь, а - не доскочишь!..

- Яса-ан,- кричит с парома Сутырин.

В кустах беспокойно завозились, зашептались, а я, повинуясь желанию созорничать, громко говорю:

- Не бойтесь, я его задержу...

- Ух,- испуганно вздыхает женщина, я вижу над кустами белое пятно ее лица.

- Прохожий, ты?

- Я.

- Ой... Господи!

Я иду прочь, но через несколько шагов она догоняет меня и, застегивая на ходу кофту, заправляя под платок волосы, горячо шепчет: